Ангарская газета «Время»



☎ 52-29-55 ✹✹✹ ВНИМАНИЕ! НАЧАЛАСЬ ПОДПИСКА НА ГАЗЕТУ "ВРЕМЯ" НА 2-ое ПОЛУГОДИЕ 2019г. ☎ 52-29-55 ✹✹✹ АЛЬТЕРНАТИВНЫЕ ЦЕНЫ ПОДПИСКИ НА ГАЗЕТЫ: "КОМСОМОЛЬСКАЯ ПРАВДА" и "АРГУМЕНТЫ И ФАКТЫ" | ☎ 52-29-55
» » Из книги воспоминаний

Из книги воспоминаний

Фото: из личного архива автора и с ресурса Яндекскартинки
Общество
222
0
На нас идет Германия

Перед войной мы жили в рабочем посёлке Окуловка. Это станция на железной дороге между Москвой и Ленинградом. До Москвы четыреста километров, до Ленинграда – двести сорок девять. Мама преподавала математику в школе, папа – физику, но к началу войны он уже второй год проходил срочную службу в Красной Армии. Мне до семи лет оставалось меньше месяца.

В тот день я и мои уличные приятели Витя и Толя были празднично возбуждены. В нижнем этаже двухэтажного деревянного дома, окрашенного в жёлтую «железнодорожную» краску, где квартиры железнодорожников, в распахнутом окне выставлен чёрный ящик радиоприёмника. Под окном десяток взрослых и ребятишек. Выступает Молотов. «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».

Кто бы сомневался! Витя, Толя и я маршировали, отбивая ноги в сандалиях о булыжник мостовой, и кричали в такт:
Внимание! Внимание!
На нас идёт Германия!
Нам Германья нипочём!
Бьём Германью кирпичом!

Откуда взялся стишок? Возможно, его кричали русские дети летом четырнадцатого года. Кому тогда было семь лет, в сорок первом – тридцать четыре.

ЧУДО

Я умел читать короткие подписи на военных плакатах, прислушивался, что говорит о войне радиоколокол, появившийся на столбе возле школы, однако лучше помню разговоры школьной технички тёти Даши с другими женщинами.

Прошлое лето было грибное, а грибы к войне. Война закончится через сорок дней. (Потом говорили – через сорок недель. Ещё о кровавых облаках и других небесных знамениях, войну предвещавших. По-моему, я не очень верил, но художественное впечатление!)

Тётя Даша с дочкой жила в комнатке при школе. И мы жили при школе – в просторной классной комнате. Школа, наша милая, деревянная, двухэтажная, окрашенная в жёлтый «железнодорожный» цвет, стояла метрах в сорока от рельсов. До паровозного депо – двести метров, до вокзала пятьсот. (Сверялся по карте.) Пути под окнами забиты составами, и, конечно, всё это дело должны были бомбить. В Окуловке, кроме этого, бомбить было нечего.

Примерно в то же время, как появился громкоговоритель на столбе, мама нарезала много бумажных полосок и крест-накрест наклеила на оба наших окна. Клеила и сокрушалась: «Разве они удержат?.. Всё вылетит…»

Клеить полоски, чтобы стёкла не вышибло ударной волной, было рекомендовано, а полную светомаскировку, чтобы ночью ни лучика на улицу, – приказано. Не помню, из чего мама сделала такие плотные и большие покровы, зато помню, как поздно вечером в стекло резко постучали – у нас пробивался свет.

А вот главное действо первых дней - толпы у военкомата - я не видел. Бог знает, где в Окуловке был военкомат. Даже разговоров о мобилизации не помню. Отцы моих приятелей работали на железной дороге, их не взяли, у них была бронь, других мужчин призывного возраста в моём окружении не было. А папа и так служил в армии.

Что думала мама, как тревожилась о нём? Она-то знала войну – в Гражданскую и нагляделась, и натерпелась. А я за папу не беспокоился. По малолетству не умел думать в эту сторону.

Мы с мамой обедали за нашим большим (конечно, принадлежавшим школе) столом. Он был накрыт бабушкиной вышитой скатертью, а на время трапезы сверху стелилась клеёнка. Сидели, как всегда, напротив, по разные стороны. Я любил обеденное время, потому что завтракать приходилось в одиночестве – когда просыпался, мама была на работе.

Отворилась дверь – вошёл военный. Пилотка со звёздочкой, зелёный вещмешок за плечом, шинель через руку. Мама вскрикнула, и я узнал папу.

Он поднял меня и поцеловал в губы. Я спросил, почему у него шинель не в скатку. «Не люблю», – сказал он. А мне нравилось, когда у красноармейцев шинели в скатку и через плечо.

ПАПА

Прошлым летом мы ездили к папе. Он служил в Грузии, возле города Кутаиси.

Он был сержант, наводчик вычислитель. «Пушка-гаубица», – произносил он со вкусом. Я видел эти гаубицы издали, когда мы ходили в папину казарму. Они стояли по линейке, задрав стволы в небо, серое от зноя. Папа объяснял, какие это замечательные орудия. Могут стрелять и через гору, и настильно. Настильно – когда снаряд летит низко над землёй. Калибр у папиной пушки был 152 миллиметра. Калибр – это толщина снаряда… Ещё папа рассказал, не без доли гордости, что недавно вся дивизия, несколько тысяч человек, бежали кросс, он прибежал двадцать восьмым. Тогда ему было тридцать лет.

Жил папа в громадной казарме без окон. Четыре шеренги коек во мраке. Но, когда мы приехали, ему отвели комнатку в доме для командиров.

Мы ездили в Кутаиси. Грузия, Кавказ папе нравились. Красивая земля, красивые люди, и, конечно же, всё освящали Пушкин и Лермонтов.

Из книги воспоминаний1939 год. Отец.


«Орёл, с отдалённой поднявшись вершины, парит неподвижно со мной наравне…» – бывало, возглашал он ещё в Окуловке, широким жестом обводя комнату. (Полагаю, декламация приходилась на воскресенье, когда папа вольготно отсыпался.) «Его имя Вернер, но он русский. Что тут удивительного? Я знал одного Иванова, который был немец…» – не раз говаривал он, смеясь, в беседе со взрослыми. (Году в сорок пятом на страницах «Княжны Мери», я с изумлением встретил доктора Вернера, словно родного после разлуки.) Однако литература литературой, романтика романтикой, но, когда в Кутаиси мы вышли из магазинчика, где не дали сдачу мелочью, папа сказал маме с какой-то весёлой безнадёжностью: «Здесь советской власти нет…» Знали б родители, как внизу, рядышком с ними, сделалось огорчительно сыну. Он был очень советский мальчик.

В тот день предстояло мне ещё одно огорченье. Утомлённые ходьбой, влажной жарою, мы возвращались в часть. Я с нетерпением ждал, когда пойдём через мост. (Над Риони?) На мосту часовые проверяли документы. Предвкушал: сейчас они (как в кино!) остановят нас, а папа (как в кино!) предъявит пропуск и отдаст честь. Но красноармейцы с винтовками, к которым (как в кино!) были примкнуты гранёные штыки, в нашу сторону только посмотрели.

- А почему пропуск не спросили? – опечалился я.
- Ты наш пропуск, – засмеялся папа.

На третий день его часть отправилась на ученья. Но ещё вечер и ночь мы были вместе – ехали в воинском эшелоне. На троих у нас был целый товарный вагон. В одном конце навалены какие-то брезентовые мешки, посредине восхитительно отдающий бензином мотоцикл – на него я тут же вскарабкался, а в свободном конце вагона мы устроили ночлег…

И вот теперь, на третьей неделе войны – папа с нами!

Оказывается, весной на учениях в горах он повредил позвоночник, лежал в госпитале, нам про это не писал. В ночь на двадцать третье часть подняли по тревоге, стали грузиться в эшелоны, госпиталь – тоже. Больных оставили в городе, а вскоре ходячих распустили долечиваться по домам. От Кутаиси до Окуловки папа добирался неделю.

ПАПА ИСПУГАЛСЯ

На второй или третий день, как приехал папа, я проснулся утром и сразу посмотрел на родительскую кровать. Мамы не было, а папа не спал, смотрел на меня и улыбался.

- Олежка-Маклежка… – сказал он.

Я вскочил и перебежал к нему. Он принял меня под лёгкое покрывало и простыню, прижал к себе.

- А где мама?
- На рынок ушла…


Он делал вид, что прижимает сильнее, сильнее, что есть мочи, хочет раздавить:
- У-у-х!..

Его грудь и рука дрожали как бы от невозможного напряженья, а по сути – от счастья. Трепет блаженства передался мне. Полежать бы так! Но суета родилась первей меня.

- А почему сняли плакат, который на школе висел? - спросил я.
- Что за плакат? – не сразу ответил папа.

Плакат висел на улице, как раз в простенке между окнами нашей комнаты. Меня он завораживал – красивый, цветной Немецкий танк с крестом, а наш красноармеец сбоку запрыгнул на него и обухом топора лупит по стволу пушки, и видно, что ствол уже маленечко согнулся и может стрелять только в землю.

С Витей и Толей, а чаще один, едва ли не всякий день я рассматривал эту замечательную картину. Думаю, кроме нас троих, плакат никто не замечал: пешеходная дорожка была у самых рельсов, а под окнами бурьян да лопухи.

И вот плакат исчез. Толя сказал, что какой-то усатый дяденька снял и унёс.

Я хотел всё это объяснить папе, но тут стали давать частые гудки паровозы, завыла сирена, о чём-то заговорил радиоколокол.

Папа приподнял голову.
- Ох, ёшь-клёш!.. – сказал он. – Одевайся-ка… Быстро! По-военному!

Рубашка… Штанишки на лямках… Сандалии… Я не боялся – хотел не отстать от папы и был готов наравне с ним.

На улице жути нагоняла сирена, а радио на столбе спокойно говорило: «Боевая воздушная тревога... Боевая воздушная тревога…», паровозы прерывисто гудели, и мирно гудел самолёт.

Мы спешили пришкольным березнячком – прочь от путей, от составов, папа поторапливал меня в плечо, я поспевал с побежкой, и в это время на той стороне за эшелонами – грохнуло.

На соседней улице под старыми тополями бомбоубежище. У входа валялись вёдра с коромыслом.

А почему коромысло... – начал я, но папа подбодрил меня в плечо.

Мы спускались деревянной лестницей, когда на той стороне опять грохнуло.

В убежище человек восемь-десять.

- Пожалуйста, присмотрите за сынишкой, – обратился папа к пожилой тётушке.
- Сиди до отбоя, – погрозил пальцем, а сам бегом наверх.

Недавно бомбоубежище приснилось. Сон был цветной. На ступеньках, ведущих в убежище, свет, одолевший громаду тополёвой листвы, – дверь то ли не затворили, то ли вовсе не было… А вот свежий запах земли, он тогда понравился мне, не приснился…

Тётушка обнимала тёплыми руками, держала меня между колен… Тут и отбой, но почти все ушли до отбоя.

Дальше со слов родителей.

Папа по звуку определил, что бомба взорвалась скорей всего на рынке. Напрямую, через тормозные площадки вагонов, а где под вагоны (как его спина?), прибежал на рынок. Толпа грудилась возле воронки. Он протолкался – откапывали убитую женщину. Виднелись рука и коса. Мамина коса. (Замечательные каштановые косы мама укладывала венцом.) А мама ещё до налёта купила молока и зашла к Таисии Павловне Ермонской, преподавательнице географии, она жила неподалёку. После бомбёжки через рыночную площадь мама спешила домой. «Смотрю, Борис из толпы выходит – лицо как мел…»

Вторая бомба угодила в частный дом, погибла семья.

О плакате я всё-таки дознался, почему сняли.

- Так они с танками, а мы с топорами? – только и сказал папа.

ДЯДЯ ЖЕНЯ

Утром открываю глаза, на табуретке возле кровати – конфета в красном фантике. «Раковая шейка».

- Ведь дядя Женя ночью был! – сказала мама.
Так обидно сделалось:
- Почему меня не разбудили?..
- Мы хотели – да он сказал «не надо». Поцеловал, конфетку положил…


Ночью воинскую часть, в которой служил дядя Женя, везли из Ленинграда. В Окуловке его теплушка оказалась напротив школы. Он побежал, постучал в окно. Окно отворили – он забрался в комнату…

В моём вещмешке, в специальном карманчике, лежал сложенный в несколько раз лощёный тетрадный листок. Там было два адреса, мама записала их простым карандашом, чтобы в случае чего не размыло водой. Один – ленинградский, дяди Жени, маминого брата. Пожалуй, я бы сам нашёл дом, в котором жили он, тётя Сима и Валечка, их дочь. Надо спросить у милиционера, на каком трамвае доехать до кинотеатра «Гигант», а там по Кондратьевскому проспекту четырёхэтажные краснокирпичные дома. Во втором доме, второй подъезд, на четвёртом этаже. Мы часто гостили у них. И дядя Женя с Валечкой один раз приезжали к нам…

- У него была сабля? – спросил я.
- Сабля?..


Перед войной дядю Женю брали на воинские сборы. Мама недоумевала:
- Почему Евгений в кавалерии? Он ведь теплотехник. Верхом только копны на покосе возил…

А мне нравилось, что дядя Женя кавалерист.

Потом не раз мысленно переживал это ночное свиданье. Представлял, как дядя Женя в ночном, особенном воздухе железнодорожной станции бежит через пути к силуэту школы, слушает крики паровозов, посматривает на сигнальные огни, оглядывается на эшелон, стучит в окно... А может, от духоты оно было отворено, и тогда он позвал, негромко, чтобы не испугать: «Лида! Лида!..» Папу не окликал, он ведь думал, что папа в армии… А кони ехали в том же вагоне, с красноармейцами?

Дядя Женя погиб в январе сорок третьего.

Уже в старших классах как-то вспомнил его конфетку.

– Да какая конфетка… – сказала мама. – Это я положила, а сказала, что Евгений.

ВИНТОВКА

Папу вызвали в военкомат. Домой он вернулся с винтовкой.

Винтовки я видел чуть не в каждом кино. И на тормозной площадке хвостовых вагонов товарных поездов часто ехал охранник с винтовкой. (Летом в брезентовом плаще с башлыком, зимой в тулупе с поднятым воротом.) У папы в Грузии красноармейцы на мосту были с винтовками, и в Москве – у мавзолея, когда проездом к папе. И на картинках в «Мурзилке». И вообще: «Возьмём винтовки новые, на них флажки, и с песнями в стрелковые пойдем кружки… Когда война-метелица придёт опять – должны уметь мы целиться, уметь стрелять», «Каховка, Каховка, родная винтовка, горячая пуля – лети!..»

Оставаясь в комнате один, играя сам с собой, я лихо управлялся с воображаемой винтовочкой: стрелял, ходил в рукопашную – «штыком и гранатой пробились ребята…»

Но вот она, всамделишная, прислонилась к столу. Удивил её рост со штыком. Реальная винтовка имела много подробностей и свойств. Когда двумя руками пыжился и приподымал – норовила окованным прикладом отбить ногу, когда ставил – хотела упасть, скользя по закраине стола.

- Оставь – не игрушка, – чужим голосом очень обидно сказал папа.

Но тут же, верно, досадуя на себя за резкость, с ласковым вниманием стал объяснять, как зарядить винтовку. Вставить железную обойму с пятью золотистыми патронами (таких обойм папе дали три штуки), – вставить обойму, надавить большим пальцем – четыре патрона утопить в магазин, а пятый дослать в ствол. Я пыхтел, моему пальчику было не под силу. Однако прекрасно понял, на всю жизнь. А вот как примыкают штык – не уловил, хотя папа дважды показал.

Зачем папе винтовка?

Все говорили, что в лесах вокруг Окуловки полно диверсантов. Ночью они ракетами и фонариками показывают, куда бомбить. На диверсантов устроили облаву. На облаву ходили старшие классы, мамин класс – тоже. Цепью шли ученики с учителями и несколько военных с винтовками. Мама приняла затею всерьёз:
- Разве так можно?! – переживала она вечером. – Идут, смеются, аукают!..

Я тоже огорчался: конечно, надо подкрадываться, чтобы не спугнуть! А папа помалкивал да ухмылялся. Винтовка у него была один день.

Материал к публикации подготовил Администратор сайта.
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.

комментарии

Информация

Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.